Титаны

Когда я вспоминаю отца, порой мне хочется глубже погрузиться в прошлое, и я достаю со шкафа старый бобинный магнитофон. Папа мой был археологом, вовсю колесил по стране. Раскопки, раскопки, раскопки – лет до десяти я думал, что Уральские горы мой папа с друзьями нарыл – так часто он уезжал и так редко мы с ним виделись. Зато когда виделись,
он рассказывал потрясающие истории о своих путешествиях и приключениях.
Истории эти мы записывали на плёнку, все они у меня сохранились.

Я тогда мало что понимал из того, что слышал, но никогда не перебивал – был счастлив уже тем, что папа рядом, и посвящает мне целые вечера. Таким и запомнился мне отец – сидящий в кресле, он пыхтит трубкой и говорит-говорит, изредка взмахивая рукой или отхлёбывая чаю, а рядом лежит микрофон, и крутятся-вертятся бобины. Мама копошится на кухне, бабушка уже спит, в доме уютно и тепло…

Одну из этих вечерних историй я и хочу вспомнить.

***

Сколь богата, сколь разнообразна русская земля, сынок, если б ты знал! Чего и кого только
ни встретишь на её просторах, так она велика и необходима. В том смысле, сынок, что обойти её никак невозможно. Как невозможно, Алёша, объять необъятное. Это не я сказал, это другой умный человек понял. Сколь удивительного и во всех смыслах поразительного можно наблюдать, если быть внимательным. Вот и в этот раз побывал я, сын, в одном весьма примечательном месте. (Так или почти так папа начинал каждую из своих историй).

Добирался я туда железкой, один, без коллег, всего лишь разведка – проверить на месте
кое-какие данные, из старых книг почерпнутые. В дороге спал, ехали долго, несколько дней,
в самое сердце России-матушки, в тайгу, в Сибирь. Что же? Домчали.

Выхожу на станции Холодная, вокруг комарьё, жара, июль. А должны были меня встретить —
по телефону, еще из Москвы, договаривались. На перроне никого. Собачонка только облезлая блуждает. Двинулся я к станционному домишке, порасспрашивать об Ефимыче.
С ним и был договор, он же и проводить обещал — к местам, что в книгах указаны. Смотрю, кобель? (кобель, кобель!), что по перрону околачивался, дёрнул мне наперерез, уселся
и глядит. Я думаю, голодный, а он:

— Ебаный сельсовет! Ты чё прикандэхал? (притом, обрати внимание, сынок,  ударение в слове «ёбаный» именно на второй слог, это довольно редкое произношение).

Я, конечно, растерялся, Алёша. Вот тебе и встреча, думаю. Неужто Ефимыч?

— Вы, товарищ… друг… — пытаюсь подобрать я уместное обращение.
— Твой друг под забором лошадь доедает, – осёк меня кобель.

Я почувствовал, что должен дать отпор, иначе уважать себя перестану. И плевать, если этот похабник и есть Ефимыч, и он откажется от роли проводника.

— Что же это вы, собака, ни за что ни про что честных людей из Москвы оскверняете? – говорю я ему.
— Честных людей из Москвы не бывает, — на полном серьёзе отвечает мне пёс. – Вы, Евгений Леонидович (если не ошибаюсь?), зла на меня не держите. Так уж у нас в Холодной принято. Встречать. Чтобы новоприбывший место своё знал, по чужим конурам не шастал и в чужую миску не заглядывал. А теперь пойдёмте, я вас к Ефимычу сведу.

— Уф! – подумалось мне сразу о многом…

Вильнули мы пару раз по улочкам и были на месте. Ефимыч, добрый бородатый великан лет сорока, встретил меня с распростёртыми объятьями. Ужинали мы похлёбкой из зайчатины
и макаронами по-флотски (с тем же зайцем – Ефимыч сохотничал), пропустили пару чашек местного самогона. Сели пить чай, всё как надо – самовар, баранки, малиновое варенье.

— А что, Плутарх хорошо себя вёл? – вдруг спрашивает Ефимыч.
— А вы историей увлекаетесь? – перебираю в уме древнегреческих философов.
— Я про пса, Леонидыч, что тебя привёл. Плутархом его зовут. Я ему наказал, чтоб повежливее. Человек, говорю, из столицы едет. А сам ужином занялся.

Я долго смеялся.

— Вы знаете, Ефимыч, он меня по-блатному встретил. Нагнал на меня страху. Говорит, у вас так принято. А кто ж его Плутархом назвал?
— Кто — уже и не помню, а за что — сказать могу, — усмехается Ефимыч. – Плут он великий, вот и получился: Плутарх. И про то, что у нас так принято, брешет. Правда, здесь главным образом бывшие уголовники живут – и дамы есть, и мужики. Вот у них и набрался. Зато волки зимой страх как боятся, он их трёхэтажным обложит — они врассыпную! — Ефимыч расхохотался…

Рано легли, выспались, спозаранок отправились на место. Рядом – три часа ходьбы. Посмотрели, до вечера поковырялись, неинтересно. Видно, не здесь. В лесу переночевали,
до полудня дома были. Вечером мне назад, в Москву.

Ефимыч говорит:

— Тебе, Леонидыч, в шесть уезжать? Надо соседей пригласить, проводить тебя. Вот это здесь принято. А то не поймут. И так столичных не любят. Пусть знают, и в Москве хорошие люди имеются!
— Конечно! Только ты ж говорил, что тут одни уголовники? — я чуток обеспокоился.
— Самых смирных приглашу, трёх-четырёх, кто с дамой придёт, кто без. Люди они вообще недурные, ты им только не перечь особо, — махнул рукой Ефимыч.

Собрались, кто что принёс — стол получился, Алёшка! Самогон, обязательно, картошечка, жаренная со шкварками, холодечик, капустка квашеная, помидорчики-огурчики свежие,
лучок зелёный, хлеб горячий из печи. Сидим, выпиваем, про охоту разговариваем, анекдотами разбавляем, а мне счастливой дороги! И вам всего самого наипрекраснейшего, гости дорогие!..

Наступило время песен. Пели они всё больше что-то псевдонародное, вроде:
«Все подружки по парам, разбрелись по амбарам…», пели очень плохо, совсем не строили.
А я в школьные годы в хоре солировал! Остановил горе-певцов, показал, как надо. Не успел
я присесть, как чувствую – ухо мне прям обожгло, так жарко! Ефимыч меня за руку хвать,
и к открытому окну, «беги!», — кричит. Я ласточкой туда. Или щучкой? Пока летел, вижу:
на том месте, где я трели выводил, нож в стене! Вот, смотри, Лёшка, у меня даже шрам остался!

— Дикари! (это мама с кухни комментирует)

В общем, прыгнул, чуть шею не сломал — не до шеи было, — вскочил и к станции бежать.
Слава богу, дорогу помнил. Схоронился за насыпью, в кустах. А эти вкруг станции побегали-побегали, и уже слышу – «двери в бары-рестораны открывал ногой» — потопали назад.

Во второй раз сказал я:

— Уф! – и снова подумал о многом. Мне даже показалось — обо всём сразу…

И в этой бесконечности сознанья, лёжа в кустах, по-моему, смородины, вспомнил я, Алёшка, что пока они за мной бежали, кто-то из них выкрикнул крепкие, сильные слова. «Ёбаный бог!» — кто-то из них прокричал. Это представляешь, сын, какие бесстрашные люди! Чтобы так бога… Это вам не диссидентство какое-нибудь, это… это вызов всему, всей жизни, Вселенной всей! Вот такие, брат, титаны…

Тут и московский подошёл. Вскакивая на подножку, я был искренне благодарен судьбе за то, что хотя бы мельком соприкоснулся с такими во всех смыслах поразительными людьми.

Поезд тронулся, я уселся у окна в своём купе. Станционный домик медленно уплывал вдаль,
и тут я увидел Плутарха, бегущего рядом с вагоном. Я опустил окно, чтобы с улыбкой крикнуть ему «счастливо!», но услышал «вали отсюда, фраер!». Плутарх ещё долго бежал за поездом,
но я почти не смотрел в его сторону, а окно было закрыто…

Жена! Я, кстати, вчера звонил Ефимычу! У него всё в порядке! Смеялся и звал в гости! Всей семьей, слышишь?

2014