Триптих о звездном часе, баре, где прокалывают сердца, и Сью.

1.

А на Гавайях где-то хорошела полинезийка Сью.
Иду в Москве по улицам, разбрасываю сопли.
На ямы натыкаюсь и канавы, проблемные дороги на Руси.
Из заколоченных дорожных люков слышу вопли.
Не терпится сказать, что кто-то там сошел с ума.
Но некому, и больше не пою я о простой любви,
Давно она уже не в радость, слабохарактерна, смешна.
И нелегко создать одно из двух заблудших половин.
Но слишком горько и бесчувственно язвить
На эту тему, замолчу, и поищу свободу плоти.
Но в Москве так мало плоти и свободы, что винить
Приходится себя, невольно выступающего против.
Вокруг лишь воронье скупое, и каюк, как на войне,
Над серыми домами виснет, точно смерти глаз,
Но продолжается теченье жизни, и вполне
Устраивает нас, лелеющих в минутном сне свой звездный час.

2.

Когда стемнеет, я зайду в давно любимый мною храм.
Я сяду в баре среди скучных дам, их бойких кавалеров.
Буду зол, пока не выпью виски сотню грамм.
Расслаблюсь, расслюнявлюсь, подобрею.
Назло всем сексам о космическом заговорю с барменом.
Что ему! Он наливает всем, и говорит еще со мной.
И наливает, люди пьют, и все напьются непременно,
И пританцовывая с утренним похмельем, вернутся в лоно параной.
Ему-то что? А мне безумно хочется запомнить фразу, вот она:
А сомкнуты ли кончики ладоней на спине? – Услышал я
Крик женщины, предвосхитивший звон стекла разбитого окна,
Как будто буря началась, предвосхитив этап затишья.
Несу в своих руках осколки крика, спотыкаюсь, изучаю грани,
Грани лица, разверзнутого рта, звенящего стеклом.
Спасаясь от несвоевременных и злых воспоминаний,
До несмыкаемости губ в момент прощаний я чье-то сердце насквозь проколол.

3.

Уставившись на женщину в окне,
Ладонью вытирая пот с лица,
Я вижу Сью в распахнутом окне
И утонченность черт ее лица.
Я знаю силу снов и откровений,
Их странное влияние на мозг,
Со Сью я мог всегда быть откровенней,
Чем с кем-нибудь когда-то мог.
Я помню, как открытка из Парижа
Дрожала на ветру в ее руке.
Я обещал писать ей из Парижа
До сладкой боли в пишущей руке.
Она мне смастерила лодку счастья
На острове, рожденном для любви.
Я плыл в ней, изнывающий от счастья,
Как будто умирая от любви.
Я помню, как холодной зимней ночью
Я прикасался к трубке телефона,
И слышал голос Сью, как будто ночью
Он покидает трубку телефона
И поселяется в моей постели сонной,
И шепчет мне о страсти океана,
И о тропической любви бессонной,
Как будто нет ее без океана.
Я знаю, как искать ее на картах.
Я испражнений ее лучший друг.
Без экстрасенсов, без гадания на картах
Определяю точку выделенных вдруг,
Ею роняемых на землю экскрементов.
Я знаю, где они коснутся почвы,
Родящей нас из этих экскрементов,
И слабы мы без этой самой почвы.
Я трогал ее волосы бестактно,
Когда она меня еще не знала.
Когда сидели мы на пьесе одноактной
Под куполом заполненного зала.
Со Сью я истеричен и прекрасен,
И без нее я тоже истеричен.
И без нее бываю я прекрасен,
Но без нее я чаще истеричен.
Однако, мы всегда с ней были вместе.
Даже когда не виделись глазами.
И неизбежно я стою на месте,
Если плывет она перед глазами.
Расправив крылья, Сью влетает точно
В ткань мышц моих, готовых для полетов,
Рожденных для полетов, это точно,
Вместе со Сью блистательных полетов.
Когда монетой отбиваются секунды,
Когда у Сью такая же причина,
Когда я сплю последние секунды,
Когда нам не нужна для сна причина,
Чтобы узнать друг друга среди прочих,
Чтобы стоять, как прежде в аквапарке,
Или стоять, как раньше среди прочих
В красивом, но забытом нами парке,
Я понимаю, Сью слегка устанет,
И я, как дочь, возьму ее на руки,
Она мне скажет, что мне легче станет,
Если я буду гладить ее руки.
Мне сон не спится, если Сью не спится,
И Сью не спится, если мне не снится,
Когда я с ней лежу и мне не спится,
Но это сон о моем сне ей снится.
Выскальзывая из своих неврозов,
Я Сью смотрю, как новую картину,
И принимаю, как таблетку от неврозов,
Чтобы писать еще одну картину.
Нас называют страны целью жизни,
И отпуск в нас проводят эти страны,
Даже лишенные уже когда-то жизни,
На картах неотмеченные страны.
Я знаю, Сью больна, увы, лишь мною.
И болен я лишь Сью, увы, я знаю.
И умирая, Сью умрет со мною,
Я только срока этого не знаю.
Я вижу, что лицо ее в окне,
А я один, как прежде все стою,
На женщину уставившись в окне,
И точно знаю, что смотрю на Сью.

Олег Малахов
foto Max Tikhomirov